Июль 1778: Жан-Жак Руссо мертв, как от него избавиться?

Он из тех трупов, с которыми не знают, как поступить. Ленин занимает Мавзолей в Москве, в который никто больше не приходит. Берлиоз упустил возможность попасть в Пантеон. Случай Руссо еще более щекотливый: из-за обстоятельств его смерти и судьбы его останков о нем все еще пишут спустя 200 лет.

Все началось 2 июля 1778 года, в день смерти философа. Руссо, удалившегося 20 мая в дом маркиза де Жирардена в Эрменонвилле, убила, по словам медиков того времени, "серозная апоплексия". Такое клиническое заключение, безусловно, не может удовлетворить пристрастие к сенсациям, которое охватывает умы, когда становится известно о каком-либо событии: как Руссо мог умереть от простого тромбоза? Враги покойного, которых в те времена было немало, пользуются этой нежданной удачей и распространяют версию о самоубийстве или даже убийстве. Даже Терезу (простолюдинка Тереза Левассер, ставшая любовницей, а потом и женой Руссо. – Прим. ред.) делают сообщницей ужасного убийства. Многочисленные брошюры и статьи становятся местом яростных споров: говорят о странных симптомах, об отравлении и даже о выстреле из пистолета. Тщательный анализ посмертной маски, слепленной Гудоном на следующий день после кончины Руссо, исключает, по крайней мере, последнюю гипотезу.

Анри Мартен в "Истории Франции" приводит анекдот: "Известно, что его обнаружили окровавленного в своей комнате, с дырой в голове. Они пришли к выводу, что он умер от выстрела из пистолета, что маркиз де Жирарден хотел утаить факт самоубийства и получил у докторов протокол, в котором смерть объяснялась серозным излиянием в мозг". Историк категорически заключает: "Маска, изготовленная скульптором Гудоном, опровергает эту гипотезу". Ведь на ней "нет никакого пулевого отверстия".

Идея смерти Руссо имела любопытную литературную судьбу, одно из основных произведений об этом – роман немецкого писателя Лиона Фейхтвангера "Мудрость чудака, или Смерть и преображение Жан-Жака Руссо", вышедший в Берлине в 1953 году и недавно переведенный на французский. В романе Жан-Жака убивает негодяй Николас Монтрету, к тому же – любовник Терезы, об инертности которой он пишет постоянно: "Она задремала. Николя восхитительно занимается любовью, и ему очень трудно отказать".

Через три года после Вольтера Руссо попадает в Пантеон. Церемония, состоявшаяся в октябре 1794 года, стала поводом для народного ликования, которое выглядело особенно ярко на фоне летнего свержения Робеспьера. Народное признание вместо того, чтобы положить конец спорам о смерти философа, только еще больше разожгло их. Корансе, старый друг Руссо и издатель "Парижского дневника", опубликовал в 1798 году шесть сенсационных статей в поддержку версии самоубийства. Подозревают, что чуть позже роялисты осквернили могилу и развеяли пепел по ветру. Император Наполеон III в 1866 году предположил, что склеп был осквернен.

Чтобы положить конец этим сомнениям, – можно даже сказать, этим внутренним драмам, – могилы Вольтера (относительно которой высказывались аналогичные опасения) и Руссо были с большой помпой вскрыты 18 декабря 1897 года. В церемонии, помимо официальных лиц, в том числе Шарля Ларди, полномочного представителя Швейцарии во Франции, участвовали Жан Гран-Картре, один из лучших специалистов по Руссо того времени, и Жюль Кларети из Французской академии. Они с облегчением обнаружили, что "скелет Жан-Жака Руссо превосходно сохранился, руки скрещены на груди, голова слегка наклонена влево, как у спящего человека". В протоколе также сказано, что "череп цел, нет никаких следов отверстий или переломов".

Итак, нас успокоили: Жан-Жак умер от апоплексического удара, а не от выстрела. Но ему не хватает кости: если верить изданию L'Echo républicain, одному из присутствующих удалось похитить большую берцовую кость. Гонимый раскаянием, он вернул ценную реликвию на единственное достойное ее место – к пьедесталу памятника, который Анри Гребе воздвиг в память о Руссо на центральной площади Эрменонвилля 18 октября 1908 года.

Понятно, что за этими не совсем здоровыми вопросами о судьбе трупа и точном характере его смерти таится – хотя они и сами по себе достаточно плохи – глубокая тревога. Речь идет о связи философа и действительности, главным образом, действительности его читателей.

Прежде всего, мы не знаем, как охарактеризовать его всестороннюю гениальность. Музыкант ли он? Мы в этом сомневаемся, и нас почти убеждает решительное суждение Берлиоза об опере Руссо "Деревенский колдун", высказанное в его мемуарах: "Бедный Руссо (...), который считал, что он окончательно раздавил Рамо (...) с этими его песенками, напевчиками, жалкими рондо и соло (...) из которых состоит его интермедия...". Ботаник ли он? Только энергичному, молодому и талантливому японскому исследователю Такуя Кобаяси удастся нас в этом убедить. Писатель ли он? Сам Руссо это отрицает, отвергая мнение тех, кто восхищается его стилем, во имя победы правды – единственного, что с его точки зрения имеет значение. Его политические сочинения имеют лишь отдаленную связь с существующей действительностью: содержащиеся в его "Общественном договоре" или обоих "Рассуждениях" образы способствуют возникновению простейших понятий. Они позволяют задавать вопросы, а не находить ответы.

Что удивительного в том, что люди во все времена пытались найти более реального Руссо, наделить его – пусть немного мрачным способом – новой телесностью? Поиск истинных причин его смерти, спокойное созерцание его останков в склепе Пантеона направлены на то, чтобы сделать образ философа немного более материальным. Такое нездоровое любопытство – явление того же порядка, что и щекотливый вопрос о детях Руссо, поднятый после выхода книжки Вольтера "Чувства граждан" (в своей "Исповеди" Руссо, уже будучи нездоровым, говорит, что Тереза родила пятерых детей, якобы отданных им в воспитательный дом. Неизвестно, были ли это его собственные дети, т.к. семейная жизнь Руссо оказалась неудачной. В брошюре Вольтер перенес свою идейную полемику с Руссо на личную почву, собрав в ней массу грязных сплетен и обвинив его в том числе и подкидывании детей в приют. – Прим. ред.). Того же порядка, что и попытки спрятать творчество музыканта за так называемой "музыкальностью" его прозы. Наконец, того же порядка, что попытки спрятать мыслителя за образованным человеком.

История воображаемых смертей Руссо и выдумки, связанные с судьбой его праха, свидетельствуют об обоснованной тревоге. Тревоге, которая превращается в нас в последовательную систему, охватывающую все сферы знания и отсылающую нас к нашей собственной ограниченности. Наша задача – научиться справляться с этим помутнением разума, чтобы, восхищенно перечитывая произведения Руссо, понять, чем была для него эта буря под черепом.